Posts Tagged ‘literature’

Просяной вор

April 4, 2017

Людвиг Бехштейн
Просяной вор
(опубликовано в 1844)
В одном городе жил очень богатый купец, у которого был дом, а при доме большой великолепный сад, где среди прочих растений росло просо. И вот как-то гулял купец по своему саду, — а дело было весной, когда из-под земли показались мощный и крупкие ростки, — и к своей досаде обнаружил, что прошлой ночью кто-то вырвал из земли часть его просяных ростков, а как раз этот участок сада, где он ежегодно сажал просо, был ему особенно мил, ибо иногда людям случается испытывать особенную любовь к какой-либо вещи. Он решил поймать вора и либо его как следует наказать, либо отдать правосудию. Он позвал к себе своих трех сыновей — Михеля, Георга и Йоханнеса — и сказал:
— Сегодня ночью в нашем саду побывал вор и вырвал из земли часть просяных ростков, отчего я ужасно разозлился. Этого негодяя надо поймать и наказать. Вы, мои сыновья, будете сторожить каждую ночь, один за другим, и тот из вас, кто поймает вора, получит от меня ценную награду.
Старший, Михель, сторожил в первую ночь. Он взял с собой несколько заряженных пистолетов и острую саблю, запасся едой и питьём, завернулся в тёплый плащ и уселся за цветущим кустом бузины, где он скоро крепок заснул. Проснувшись ранним утром, он обнаружил, что было вырвано ещё больше просяных ростков, чем в предыдущую ночь. Когда купец узнал, что его сын заснул вместо того, чтобы стожить сад и ловить вора, он сильно рассердился, стал сына ругать и над ним насмехаться, говоря, что этого храброго сторожа могли украсть вместе с его пистолетами и саблей.
На другую ночь сторожил Георг. Кроме того оружия, которое взял с собой брат в предыдущую ночь, Георг взял ещё дубинку и крепкие верёвки. Но «надёжный» сторож Георг также заснул и утром обнаружил, что просяной вор опять хорошенько здесь попасся. Отец снова рассердился и сказал:
— Когда и третий сторож выспится, от посевов проса ничего не останется, и больше нам сторожа не понадобятся!
На третью ночь пришла очередь Йоханнеса. Несмотря на все уговоры, он отказался взять с собой оружие. Однако он запасся средством борьбы с сонливостью: насобирал шипов и колючек и, когда вечером расположился на том месте, где собирался сторожить, воткнул эти шипы и колючки прямо перед собой. Когда он впадал в дремоту, то натыкался носом на колючки и снова просыпался. В полночь он услыхал топот, всё ближе и ближе, вот уже на посевах проса, и вот уже Йоханнес слышит, как некто прилежно выдёргивает просяные ростки. «Вот тут-то я тебя и поймаю!» — подумал Йоханнес, потихоньку выдернул колючки и осторожно подкрался к вору поближе. Подобравшись совсем близко, он обнаружил, что вором была — кто бы мог подумать? — миленькая маленькая лошадка. Йоханнес обрадовался. Поймать её не составляло труда. Лошадка охотно пошла за ним в конюшню, двери которой Йоханнес крепко запер. Теперь он мог спокойно выспаться в своей постели. Когда утром его братья проснулись и хотели выйти в сад, они с удивлением обнаружили, что Йоханнес лежит в своей постели и крепко спит. Разбудив его, они стали над ним насмехаться, говоря, что он, мол, самый лучший сторож — не мог даже посторожить и одной ночи. Но Йоханнес сказал:
— Успокойтесь, сейчас я покажу вам просяного вора.
Отец и братья пошли вслед за ним на конюшню, где стояла чудесная маленькая лошадка, о которой никто не знал, ни откуда она взялась, ни кому принадлежала. На неё было приятно посмотреть, она была стройная и изящная, да к тому же серебристо-белой масти. Купец очень обрадовался и подарил эту лошадку своему храброму Йоханнесу в награду. Тот взял её с удовольствием и назвал Просяной Вор.
Вскоре после этого братья узнали, что одна прекрасная принцесса сидит заколдованная в замке, стоящем на стеклянной горе, куда никто не может добраться, поскольку склоны горы очень скользкие.
Но кто сумеет туда забраться и проехать трижды вокруг замка, тот разрушит колдовство, освободит принцессу и получит её в жёны. Бесчисленное множество смельчаков уже пытались забраться на гору, но свалились вниз и разбились насмерть. Слух об этих чудесах разнёсся по стране, и трём братьям тоже захотелось попытать счастья, опробовать забраться на стеклянную гору и, если получится, завоевать прекрасную принцессу. Михель и Георг купили себе молодых сильных коней, подковы которых они тщательно заострили. А Йоханнес оседлал своего маленького Просяного Вора и отправился верхом на нём попытать счастья.
Вскоре добрались они до стеклянной горы. Первым поскакал старший брат, но — увы! — его конь поскользнулся, свалился вниз и они оба, и человек, и конь, не смогли снова подняться.
Потом поехал второй брат, но — увы! — его конь поскользнулся, свалился вниз и они оба, и человек, и конь, не смогли снова подняться.
Третьим поехал Йоханнес, и цок, цок, цок — взобрался наверх, а потом — цок, цок, цок, — объехал замок трижды, как будто Просяной Вор раз сто уже скакал по этой дороге. И вот он встал перед воротами замка. Ворота отворились, и вышла распрекраснейшая принцесса. Она была разодета в шелка и позолоту и радостно протягивала руки навстречу Йоханнесу. Он быстро соскочил с лошадки и поспешил обнять принцессу и вместе с ней своё самое большое в мире счастье.
А принцесса повернулась к лошадке, погладила её и сказала:
— Ах, ты, маленький озорник! Зачем ты от меня убежал? Без тебя я уже не могла спускаться и подниматься назад по стеклянной горе, чтобы побыть хотя бы часок на зелёной земле, а ведь мне только это и разрешалось. Теперь ты от нас никуда не убежишь.
Йоханнесу стало понятно, что Просяной Вор был заколдованной лошадкой его ненаглядной принцессы. Братья его пришли в себя после неудачного падения. Но Йоханнеса они больше не видели, ибо он жил теперь счастливо и вдали от всех забот вместе со своей ангельской женой в волшебном замке на стеклянной горе. Но никто из людей не мог более найти дороги к этой горе, потому что чары разрушились, и принцесса освободилась от заклятия с помощью умной лошадки, принесшей ей настоящего освободителя и  мужа.

Advertisements

The languages I tried to learn and the languages I’ll never learn

January 28, 2017

The languages I tried to learn and the languages I’ll never learn

Part 3.

A digression on encyclopedias

From the earliest years I liked to read encyclopedias. The first one was the Great Soviet Encyclopedia, 2nd edition. The day a new volume arrived I spent hours to look through the newcomer from the first to the last page. It is difficult to understand what a role was played by this encyclopedia in the life of a child with an inquisitive mind in the society where there was a shortage of everything, including books. It would not be an exaggeration to say that I acquired a secondary education thanks to this inexhaustible well of knowledge. Some people say that this encyclopedia has an infamous mark of the so called cult of personality. This is true only to some extent. Sure, many articles about persons demonstrate such derogatory epithets as ‘reactionary’ and so on. However, a reader may omit them mentally without damage to the facts.

When I had joined the Foreign Languages Library, reading foreign encyclopedias became a kind of mania with me. It was the Encyclopaedia Britannica that attracted my attention most often.

Recently I downloaded a lot of volumes of the EB published at various times. What especially struck me is the remarkable lack of the articles Language and Linguistics in editions from the first to the 11th one.

The EB has a lot of lengthy articles on some subjects, looking like whole discourses. These articles could be used as textbooks of a kind. The newer editions are closer to what specialists regard as a specimen encyclopedia, which they think should contain many short articles without going into details. The Soviet encyclopedias and wikipedia  are closer to this sort of reference books. However, I prefer the earlier editions of the EB.

To be continued.

Poem touching the association of the English Language with the French, Spanish or Italian

February 18, 2015

Poem touching the association of the English Language with the French, Spanish or Italian

France, Italy, and Spain, ye sisters three,
Whose toungs are branches of the Latian tree,
To perfect your odd number, be not shy
To take a fourth to your society.
That high Teutonick dialect which bold
Hengistus with his Saxons brought of old
Among the Brittains, when by knife and sword
The first of England did create the word.
Nor ist a small advantage to admit,
To make a speech to mix with you and knitt ,
Who by her consonants and tougher strains
Will bring more arteries ‘mong your soft veins,
For of all toungs Dutch hath most nerves and bones,
Except the Pole, who hurles his words like stones.
Some feign that when our Protoplastick fire
Lost Paradis by heavens provoked ire,
He in Italian tempted was, in French
Fell a begging pardon, but from thence
He was thrust out in the tough Teuton toung,
Whence English, though much polished, since is sprung .
This book is then an inlaid peece of art,
English the knots which strengthen every part;
Four languages are here together fixed,
Our Lemsters die with Naples silk is mixt.
The Loire, the Po, the Thames, and Tagus glide
All in one bed, and kisse each others side;
The Alpes and Pyrenean mountains meet,
The rose and flower-de-luce hang in one street.
May Spain and red-capt France a league here strike,
If ‘twixt their kings and crowns there were the like.
Poore Europe should not bleed so fast , and call
Turbands at last unto her funerall.

(from Howel’s lexicon tetraglotton. Fol. 1660)

Hengist or Hengest and his brother Horsa: 5th century Jute invaders of Britain
knitt: a. to become compact b. to grow together c. to become drawn together
hurl: to utter with vehemence
feign: to assert as if true ; pretend
Protoplastick: изначальный, первообразный; первоначальный Syn: prototypal , original ,
archetypal
fire: severe trial or ordeal
spring: to come into being ; arise
inlaid: мозаичный
Leominster [‘lemster], town (“parish”), unitary authority and historic county of Herefordshire, England, situated on the River Lugg, a tributary of the Wye. A religious house was founded on the site in 660, and the parish church of Saints Peter and Paul was the former priory church. The town was incorporated in 1554 and was a centre for the wool trade from the 13th to the 18th century. The contemporary economy is based on agricultural produce and livestock, and there are cattle and sheep markets. Agricultural implements are manufactured. Half-timbered houses include the reconstructed 17th-century town hall. Pop. (1991) 9,543.
Tagus: р. Тахо, Тежу (Испания, Португалия)
rose: изображение цветка, используемое как эмблема Англии
flower-de-luce: эмблема французского королевского дома ( во времена монархии ) в) французская королевская семья, французский флаг ( до 1789 г. ), французская нация
fast: часто; скоро
Turband: тюрбан, чалма

Высказывание ВАУ о русских переводах

November 30, 2014

Высказывание ВАУ о русских переводах в подстрочных примечаниях к «Войне и миру»:
«Язык этих переводов ужасен, точность тоже оставляет желать лучшего… убогость языка переводов с французского особенно выпячивается на фоне языка основного русского текста романа… в сносках столь плохой русский язык… русские переводы … не принадлежат Толстому.» (Труды по Нематематике. — Почему на клетке слона написано «буйвол». Два отступления на темы литературных переводов. С.802 электронной версии).
В.А.Успенский отличается вниманием к деталям и стремлением к строгим доказательствам. Из полутора тысяч страниц «Трудов по Нематематике» только этот текст «выпячивается на фоне» своей голословностью и отсутствием примеров. Это необоснованное утверждение не принадлежит Успенскому. Это написано его шофером, кухаркой или камердинером (буде таковые у него есть).

Zoological mythology or the legends of animals

November 17, 2010

Zoological mythology or the legends of animals
by
Angelo de Gubernatis
professor of Sanskrit and comparative literature in the Instituto di studii ¬superiori e di perfezionamento, at Florence
in two volumes
vol. I.
London
1872

437
The richest myths refer to the sun enclosed in the cloud or the shades of night, or to the cloud or darkness of night closing round the sun. The shifting shadow and the moving cloud on the one side, the damp night and the rainy cloud on the other, easily came to be represented as a goat and as a ram. In the Indian tongue, or even the Vedic, ajas is a word which means, properly speaking, pushing, drawing, moving (agens), and afterwards he-goat ; the he-goat butts with its horns ; the sun in the cloud butts with its rays until it opens the stable and its horns come out.1
1. The Petropolitan Dictionary sees in the he-goat ajas, the movable one (agilis). To illustrate the same analogies in the case of the Greek myth, it will be useful to repeat the words of Professor Bréal : “ Le verbe grec aïssô, qui signifie s’élancer, a fait d’une part le substantif aix, chèvre (à cause de la nature bondissante de l’animal), et de l’autre les mots kataix, kataigis, tempête (as it seems to me, that which shakes, which causes to move or tremble, inasmuch as I maintain that ajas does not mean the movable, or him that rushes, so much as him that pushes, that butts, or causes to move). De là une nouvelle série d’images et de fables où la chèvre joue le rôle principal. L’égide, avant d’être un bouclier fait en peau de chèvre, était le ciel au moment de l’orage ; Jupiter aigiochos était le dieu qui envoie la tempete ; plus tard, on traduisit le dieu qui porte l’égide. Homère semble se souvenir de la premiere signification, quand il nous montre, au seul mouvement du bouclier le tonnerre qui éclate, l‘Ida qui se couvre de nuages et les hommes frappés de terreur. » Mr Ralston compares very well the Russian ablakagragonniki (cloud-compellers) to the Zeus nepheligeretes. In the Rigv. I 10, 8, it is said similarly to Indras : jeshah svarvatir apah sam ga asmabhyam dhūnuhi.

The Thesaurus of anecdotes Edited by Edmund Fuller NEW YORK 1942

May 23, 2010

At a certain dinner party Daniel Webster found himself preyed upon by that type of hostess who endlessly and mercilessly worries her guests with the insistence that they are not eating enough, that possibly they do not like this or that, will they not have more, is there anything else they would prefer, and so forth.
“You’re hardly eating a thing, Mr. Webster,” she protested for the umpteenth time,
“Madam” said Webster solemnly, “permit me to assure you that I sometimes eat more than at other times but never less”.